Радиационная авария на «Маяке»: хронология событий

Первый в СССР радиационный инцидент зафиксирован 29 сентября 1957 года на химкомбинате в закрытом городе Челябинск-40, который сегодня известен как Озёрск. В результате взрыва в хранилище отходов радиоактивному загрязнению подверглись деревни, леса и сельхозугодья на площади свыше 20 тысяч квадратных километров. Значительные дозы облучения получили сотни тысяч человек. Свыше 30 лет информация о масштабном заражении оставалась под грифом «совершенно секретно», и только после Чернобыльской аварии, под давлением общественности, о ней начали открыто говорить. 74.RU совместно с учёными и ликвидаторами восстановил последовательность событий, ставших мрачной страницей в истории атомной отрасли страны.

Это расследование готовилось к 60-летию трагедии. Сегодня, в памятную дату, мы публикуем его снова.

Химкомбинат № 817, позднее названный «Маяк», стал первым в СССР предприятием по производству атомного взрывчатого вещества — плутония-239. Радиоактивные отходы производства хранили в ёмкостях из нержавеющей стали, которые называли банками. Их помещали в железобетонные каньоны глубоко под землёй, где постоянно циркулировала холодная вода, а уровень и температура контролировались датчиками.

В апреле 1957 года в банку № 14, ставшую причиной трагедии, залили высокорадиоактивный раствор. На момент взрыва активность отходов в ней достигала 20 миллионов кюри — это в два с половиной раза меньше, чем выброс при катастрофе на Чернобыльской АЭС.

До сих пор не установлено, что именно заставило отходы сдетонировать. Комиссии, экстренно созданной министерством среднего машиностроения для расследования, пришлось восстанавливать картину по свидетельствам очевидцев. Рабочие, находившиеся в хранилище за 40 минут до взрыва, рассказывали о сильной жаре и клубах жёлтого дыма.

Комплекс, запущенный за четыре года до этого, практически не ремонтировали из-за высокого уровня радиации. Сами банки располагались ниже уровня грунтовых вод, поэтому их регулярно подтапливало. Ёмкости всплывали и деформировались, в них появлялись свищи, и радиоактивные отходы вытекали в бетонные котлованы. Ремонт электроснабжения датчиков осложнялся тем, что кабели проходили через сами каньоны, где находиться человеку было опасно.

В итоге 29 сентября приборы измерения температуры и уровня воды вышли из строя, подача воды резко сократилась или прекратилась вовсе. Это привело к быстрому повышению температуры раствора в банке и его выпариванию. Сухой солевой осадок с радионуклидами перегрелся выше 350 градусов Цельсия, и в 16:22 прогремел взрыв. Комиссия установила, что он имел химическую, а не ядерную природу.

— Мощный взрыв больше удивил, чем напугал, — вспоминал ранее бывший директор филиала Южно-Уральского института биофизики Эдуард Любчанский, работавший в то время младшим врачом в войсковой части. — Взрывные работы недалеко от нашего полка велись регулярно, ведь строился новый заводской корпус химкомбината. Но к вечеру стала появляться информация от военных строителей, возвращавшихся с работы на других объектах, что «там что-то рвануло, и одежда у тех, кто там был, звенит». Когда вечером стемнело, я в окно увидел на темно-синем звездном небе багровый след в северо-восточном направлении.

Поскольку город Челябинск-40 отсутствовал на советских картах, катастрофу назвали кыштымской — по ближайшему населённому пункту. Однако ни Кыштым, ни «сороковка» (так местные называли город) радиацией затронуты не были.

Взрыв обладал такой силой, что круглую бетонную крышку хранилища массой 160 тонн сорвало и отбросило на 25 метров, а бетонные перекрытия, отделявшие банку от соседних каньонов, сдвинуло на метр. На месте взрыва образовалась воронка диаметром 20 метров и глубиной до 10 метров. Металлическую банку с отходами разорвало на мелкие части и разбросало на 150 метров от эпицентра.

В 800 метрах от эпицентра взрывной волной выбило стёкла в зданиях. В 200 метрах от хранилища стёкла вылетали вместе с рамами, разрушались кирпичные стены. Заражённые камни из эпицентра разлетелись в радиусе до 500 метров. Один из загрязнённых камней обнаружили в 900 метрах от хранилища.

— Самого взрыва я не слышала, но меня как будто осветило, и всё, что у меня было на столе, улетело через окно на улицу, — вспоминала ветеран ПО «Маяк» Мария Жонкина, работавшая фельдшером на предприятии. — Я вышла, смотрю — перед процедурной нет окон, кругом одни стекла, все горшки с цветами слетели. Никто не понимал, что произошло. На улице мимо меня пробежал майор с группой солдат и сказал мне вызвать три машины скорой помощи для возможных пострадавших. Машины приехали, но, к счастью, обошлось без жертв. Лишь одной женщине осколком ранило руку, и мужчине на голову упала оконная рама.

Над воронкой в воздух поднялось багрово-оранжевое облако. Высота «гриба» превышала километр. 90% радиоактивных веществ из него сразу выпали на территории химкомбината. Остальные 2 миллиона кюри рассеялись в северо-восточном направлении, затронув Челябинскую, Свердловскую, Тюменскую и местами Курганскую области. В зоне Восточно-Уральского радиоактивного следа (ВУРС) оказались 23 тысячи квадратных километров земель с 217 населёнными пунктами, где проживали 270 тысяч человек. Озёрск, как и Челябинск, от заражения спасла роза ветров. На загрязнённой территории спустя десять лет создали заповедник, большую часть которого до сих пор запрещено использовать.

— В головной части ВУРС было то же самое, что и в Чернобыле. Повезло, что роза ветров унесла облако туда, где относительно небольшое количество людей проживало, — объяснял ранее доктор медицинских наук, профессор кафедры клинической психологии Университета российской академии образования Владимир Буйков. — Если бы в сторону Челябинска его рассеяло, весь город бы пострадал.

Багровый столб дыма озарял небо ещё несколько дней после аварии. Его видели и в Челябинске. В выпуске от 6 октября 1957 года газета «Челябинский рабочий» назвала это полярным сиянием, описав как «интенсивное красное, временами переходящее в слабо-розовое и светло-голубое свечение», которое «вначале охватывало значительную часть юго-западной и северо-восточной поверхности небосклона».

— Зарево держалось всю ночь, — вспоминал Владимир Буйков. — На другой день цветность стала убывать. Но ночью оно по-прежнему ярко светилось и исчезло на третий день.

Уже через пару часов в окрестностях взрыва работали дозиметристы, измерявшие уровень радиации. Полученные цифры заставили экстренно принимать решения об эвакуации людей в безопасную зону.

— Я включила прибор для измерения уровня радиации и сказала, что он сломался, — рассказывала ветеран Мария Жонкина. — До меня просто не доходило, что стрелка могла так зашкаливать. Незадолго до взрыва мы проходили обучение, как вести себя, если американцы сбросят атомную бомбу. Но у нас не было мыслей, что опасность может возникнуть и без вмешательства иностранцев.

Угрожающая для жизни доза радиации наблюдалась на территории до 23 километров от эпицентра. В опасную зону попали три восковых части, лагерь заключённых и три деревни. Перевозить их решили в первые сутки.

— Мощность доз на территории нашей части достигала 6 рентген в час (в сотню тысяч раз выше безопасного для человека уровня. — Прим. ред.), а в помещениях — трех рентген в час, — вспоминал Эдуард Любчанский. — Всех военнослужащих немедленно завели с улицы в казармы и начали срочно готовить к эвакуации. На входе поставили часовых. Выходить из казарм разрешали только по нужде и строго в съемных резиновых сапогах. Тем, кто в том году должен был демобилизоваться, разрешили забрать с собой только упакованные до аварии вещи. Всё остальное уничтожили.

В «чистую» часть солдаты шли пешком. За ворота не пускали, пока они не сходят в баню. Дезактивация всех 600 военнослужащих завершилась лишь к утру.

— Когда нас эвакуировали, мы видели, как увозили из загрязненного лагеря последних заключенных, — вспоминал бывший военный врач. — На старте из лагеря их раздевали догола, и они так бежали метров 150–200. Там их встречали, переодевали, садили в машину, и, когда она заполнялась, везли в безопасное место. Нам так бегать не пришлось, но переодеваться всех заставили.

Сложнее проходило переселение жителей соседних деревень. Техник-конструктор Геннадий Сидоров рассказывал, что многие напрочь отказывались покидать обжитые места.

— Мы общались с жителями, замеряли дома, вели учет построек для оценки имущества, уничтожали дома, — рассказывал ликвидатор. — Начали в ноябре возле Озёрска, а закончили в Свердловской области — там выселили две деревни. Тогда каждый мог выбрать деньги или дом в специально организованных для переселенцев совхозах. Конечно, к нам было недоверие, не обманем ли. Были и угрозы, на нас выходили с ружьем, с топором, чуть не убили. Всё потому, что люди не понимали, почему их выселяют. Нам запретили давать какие-то объяснения. Помню, выходит из дома крепкий дед с длинной седой бородой и говорит: «Сынок, зачем ты меня хочешь выселять, у меня весь род здесь на кладбище лежит». Я объяснил, что здесь для здоровья вредно. Он не поверил, сказал, что здесь якобы найден уран.

Разработка уранового месторождения была одним из самых популярных объяснений масштабного переселения. Люди не видели радиацию, не ощущали её, поэтому опасность казалась далёкой. Именно поэтому, несмотря на запреты, жители загрязнённых территорий спокойно продолжали собирать урожай, ловить рыбу, пить заражённое молоко.

По словам Геннадия Сидорова, тяжелее всего было смотреть, как у людей отбирают урожай и скот. После тщательных проверок, если продукты и животные «фонили» с превышением, их уничтожали.

— Люди не хотели уезжать без своей скотины, — рассказывал биофизик Эдуард Любчанский. — На переезд они согласились, лишь когда увидели, что скотина начала умирать. Гибли те животные, что паслись на полях под открытым небом. Они получали значительно большую дозу радиации, у животных развивалась острая лучевая болезнь. Их молоко было опасно для людей. Поэтому в деревнях, которые переселяли, забивали коров и коз, чтобы их не ели и не пили их молоко.

Из-за длительного пребывания на улице у крестьян в части деревень, которые переселили через неделю-полторы после взрыва, появлялись признаки лучевой болезни.

— Они знали, что надо укрываться, что не надо выходить на улицу. Но кормить скотину надо. И люди получили больше дозы радиации, — уточняет биофизик.

По рассказам местных жителей, в водоёмах вблизи завода погибла вся рыба — после взрыва она всплыла кверху брюхом.

— Урок «Маяка» в чем-то помог Чернобылю после аварии на атомной электростанции, — рассуждал Любчанский. — Именно тогда филиал биофизики придумал глубокое вспахивание земли, благодаря которому на порядок менялась ее активность.

Вместе с переселением в населённых пунктах и на химкомбинате активно велась ликвидация последствий радиоактивного взрыва. В работах задействовали всех, кого можно. Сотрудникам предприятия помогали тысячи военнослужащих, заключённых и гражданских лиц.

— На территории предприятия выпало 18 миллионов кюри активных веществ, — приводил данные Эдуард Любчанский. — Естественно, его необходимо было чистить. Это была опасная работа, если не соблюдать правила. В строительстве нового завода на загрязненной территории участвовали и военно-строительные части, и заключенные. Но до определенной дозы — 20–25 рентген. Если выше — людей выводили. Этот принцип применялся потом и в Чернобыле.

Ежедневно у ликвидаторов брали анализы крови для определения степени радиационного поражения.

— Мы не знали, что происходит, — рассказывала ликвидатор Нина Георгиевна. — В 18 лет я устроилась токарем на химкомбинат. В момент взрыва как раз была на работе. Нас тут же погрузили в автобусы и увезли в город. Работу возобновили где-то через неделю. И сразу же изменился график: 30 минут работали, потом на два часа спускались в подвальное помещение, где нам оборудовали что-то типа спортзала. Переодеваться заставляли по несколько раз — постоянно проверяли. На выходе из цеха, на проходной. Одежда постоянно «звенела». Халат выдавали голубого цвета, а пока до дома доедешь, он коричневым становился. И домой дозиметристы приезжали измерять. У нас полностью всё «фонило». Меняли постельное, но это было бесполезно. Потому что дозиметристы уезжают, а у нас всё «звенит». Проверяли и тротуары, и дома. Помню, как мы вокруг школы по соседству тряпками отмывали тротуар. Им не хватало ведер, и все соседи выносили ведра с водой и помогали мыть.

Облучённых людей работникам химкомбината приходилось видеть и до аварии 1957 года. По некоторым данным, с момента запуска предприятия опасные дозы получили более трёх тысяч сотрудников.

— У некоторых были ожоги, которые никак не заживали, — рассказывала Мария Жонкина. — Пациентов отправляли в московскую клинику. У нас даже по городу ездили машины, которые поливали дороги марганцовкой. Мы настолько привыкли оберегать себя, и детей учили ничего с земли не подбирать.

Заражённых радиацией людей с КПП отвозили в медпункт, где их обрабатывали марганцовкой, щавелевой кислотой и нашатырём и отправляли в душ. Если загрязнение оставалось, сотрудника на три дня переводили в «чистые» условия.

По словам местных жителей, к работам привлекали даже детей, которым приходилось закапывать на полях заражённый радиацией урожай.

— Уборкой урожая занимались все классы нашей школы до 29 сентября, — вспоминала жительница Русской Караболки Раиса Низамовна. — Я тогда училась в первом классе. В последний день нас всех снова вызвали на поля. Мы увидели глубокие траншеи. Туда нам без объяснения причин сказали зарыть весь собранный урожай. А во втором классе школьников отправляли на лесопосадки на зараженной территории. На протяжении двух лет к нам каждый месяц приезжали врачи, проводившие полное обследование. В пятом классе у меня увеличился зоб из-за нехватки йода. О том, что произошло тогда на «Маяке», мы узнали только 40 лет спустя.

По словам ещё одной жительницы села Марии Куликовой, в 1958 году она работала в Тюбукском лесничестве и участвовала во всех мероприятиях по лесопосадкам.

— О том, чем мы занимались, узнали только в 1993 году, — рассказывала ранее Мария Куликова. — Проблемы со здоровьем начались сразу после аварии на ПО «Маяк»: начали болеть ноги, рано выпали зубы.

— Многие, кто ликвидировал последствия аварии, погибли, — делилась с 74.RU ещё одна свидетельница страшных событий. — Наш знакомый поступил в Озёрске в техникум и пошел работать на химкомбинат. Он тут же погиб, как только начал на заводе работать.

— А уехать из города не думали? — интересовались мы в ответ.

— А куда мы могли поехать?! — разводила руками она. — Никто же ничего не знал, что происходит. Аппарат к телу подносят — он звенит. А что это звенит-то, я не понимала. Всё же было засекречено. И за разглашение — чуть ли не расстрел.

Естественно, всё это не могло не сказываться на эмоциональном и физическом состоянии людей. Как отмечали медики, у проживавших на территории ВУРС людей из-за воздействия радионуклидов часто развивался рак желудочно-кишечного тракта.

— Психологически многие в нашей части боялись, что они станут бесплодными, — рассказывал Эдуард Любчанский. — Приходилось разъяснять, что за время, что мы были на зараженной территории, мы могли получить какую-то дозу, но она однозначно не должна влиять на репродуктивные функции.

Впрочем, некоторых опасности радиации в зоне ВУРС не пугали. Так, железнодорожник Алексей Бакуров специально приехал на ликвидацию последствий аварии сразу после окончания университета в Новосибирске.

— Мне как лучшему студенту с безупречной анкетой вручили путевку от министерства машиностроения, — делился Алексей Бакуров. — На какое предприятие ехать — не говорили. Но знакомый челябинец рассказал, что в районе Кыштыма был какой-то опасный взрыв. Потом на месте мне уже по-тихому рассказали, что у них произошло.

По словам Бакурова, радиофобия из-за этого у него не развилась.

— Да, я видел, что некоторые умирали, но такие случаи были редкостью, — признавался он. — Я интуитивно чувствовал, что надо вести здоровый образ жизни. И мои догадки подтвердил потом врач. Ведь порой люди погибали не столько от радиации, сколько от алкоголя. В наше время говорили, что алкоголь вымывает радиацию, поэтому спирта было сколько угодно.

Марии Жонкиной в плане здоровья не повезло. До аварии на «Маяке» она родила сына, а после уже не смогла иметь детей из-за болезней. На сегодня она уже не раз прошла облучение, избавлялась от опухоли.

— «Маяк» сегодня является самым чистым в экологическом плане предприятием в Челябинской области, выполняющим жесточайшие нормы радиационной безопасности, — подчеркивал ранее Андрей Важенин, на тот момент главврач Челябинского областного центра онкологии и ядерной медицины. — Авария 1957 года на ограниченной территории повлияла на структуру и количество онкологических заболеваний, но сейчас это всё нивелировано. И сейчас заболеваемость на территории Восточно-Уральского радиоактивного следа существенно уступает тому, что мы имеем в мегаполисах — Челябинске, Магнитогорске. По структуре она не отличается: в Озёрске и Снежинске заболеваемость связана с возрастными факторами, но не с проживанием на этой территории.

Свой след радиационный взрыв в Челябинской области оставил и в головах пострадавших. По словам доктора медицинских наук, профессора кафедры клинической психологии Университета российской академии образования Владимира Буйкова, посвятившего последствиям взрыва на химкомбинате «Маяк» главный научный труд своей жизни, катастрофа спровоцировала неврологические, психосоматические и психиатрические расстройства у облучённых людей.

Изучив истории болезней более тысячи человек, проживавших на территории ВУРС и на берегу реки Теча, куда раньше сливали опасные отходы, Буйков выяснил, что у многих из них спустя годы проявилось влияние радиации.

— Люди стали отмечать пониженную работоспособность, утомляемость, усталость, головокружение и головные боли, повышенную раздражительность, вспыльчивость, конфликтность, — рассказывал Владимир Буйков. — К этой симптоматике присоединялись депрессия, тревожность. Люди вспоминали, что были облучены, что выздоровления никогда не будет. Тревога выражалась в панических атаках. С течением времени у них формировался психоорганический синдром. Радионуклиды воздействовали на кости, делая их ломкими, на костный мозг и центральную нервную систему. У людей начинала страдать память, нарушалось внимание.

С развитием болезни облучённые когда-то люди не могли выполнять элементарные задания. Например, собрать дом из кубиков.

— В 55–65 лет у них начинали страдать мышление и речь. Они не понимали смысл элементарных пословиц или крылатых выражений, воспринимали их буквально, — объяснял врач. — В ущерб абстрактному мышлению у них начинало превалировать конкретное мышление. Они не могли анализировать происходящее. Нарушалось чувство такта, появлялась какая-то расторможенность. Развивалось слабоумие, и люди переставали следить за собой.

Уже в 40–45 лет жители загрязнённых радиацией территорий выглядели и чувствовали себя на 70 лет и старше. Как у мужчин, так и у женщин выпадали волосы. Из-за хронической усталости многие из них вынуждены были оставлять прежнюю работу.

При этом, как подчёркивал Владимир Буйков, когда-то облучённая женщина передаёт содержащиеся в её организме радионуклиды своим детям «по наследству». А если радиационному облучению подверглись оба родителя, то у их ребёнка будет высокая вероятность развития рака. Ведь не случайно, как акцентировал врач, в онкологических центрах сегодня можно встретить уже поколение детей и внуков тех, кто оказался в зоне заражения Восточно-Уральского радиационного следа в сентябре 1957 года.

В августе 2007 года фотографы Алла Слаповская и Алиса Никулина объехали загрязнённые радиацией деревни в Челябинской области, чтобы рассказать о судьбах людей, пострадавших в одной из крупнейших и наименее известных радиационных катастроф в мире. Свои работы они продемонстрировали на выставке, посвящённой последствиям аварии 1957 года.